твоего лица

удались в леса 
твоего лица
там не знал никто
там где тень листа
подберет река
отнести на дно

вдоль воды кусты
что такое ты
даже вслед листу не гляди
 в небе и под ним
на ребре струи
 вы с ним в эти дни не одни

отвернись в кусты
тут река блестит и в глазах рябит
ну и что
в числах октября
тихий свет разлит
и тебя однозначно злит
ибо всякий кто
здесь был до тебя
 заточил об него перо

отвернись в кусты
что такое ты
что такое то
что в тебе сидит
что такое свет
что тебя так злит
наполняя собой ничто
?

туман

я люблю тебя
я люблю с тобой
будет облако нам постель
поздней
будет ветер нам простыня

за той
видишь дверью свет
это щель во вне
и за ней
восемь лет подряд
трое малых чад
в час ночной летают во сне

этот дом фундам-
ентом в землю врос
стал стволом под сенью ветвей
только странно нам
столько лет подряд
что туман пробивается в щель

теперь
наши чада спят
наши чресла для
наслажденье мгновенье длят
потом
разогнать туман
и захлопнуть дверь
не хватает ни сил ни дня

одна
есть загадка да
не легка она
не четыре как дважды два
снится сон тебе
и в том странном сне
я совсем тебе не жена

как же так пойду
я к тому попу
что венчал нас в своем дому
наш духовный отец
двух духовных чад
под бумажным венцом венчал

ах отец Александр
кабы знал ты тогда
что бумажный билет
нам готовит судьба
путь далеко лежал
и никто не сказал
что в наш дом на песке
за неплотную дверь
как отравленный хмель
будет красться всю ночь
и сочиться весь день
опъяняющий мозг
туман

в море где воды

в море где воды проходят по самые волны
слово болтнув образует воздушный пузырь
голос бесцветен как шум oглушающий штормы
в море где шторм к горизонту становится штиль

без атмосферных явлений безжизненно небо
свет неизменен в неведомых нам небесах
день умирает испачкав край простыни белой
красною кровью как ножиком раненный в пах

в милях газетных столбцов отпечатана повесть
ног муравьинвх под прессом резиновых шин
шаг муравьиный широкий асфальтовый пояс
тел муравьиных их твердых хитиновых спин

от муравья умный взор возвышается горе
и муравей обрастает прозрачным крылом
в свете обломанных крыл и несломленной воли
труд обливается потом и гибнет потом

время без запаха вкуса объема и цвета
время вне разума духа добра или зла
твердость бетонных дорог где следы незаметны
свойственна времени так же как вязкость песка

время в пустыне песков постигается ветром
свившись в ракушку отшельника ухом псалмов
 время являет одну неизменную меру
музыкой ритмов и музыкой сказанных слов

ухо ракушки что слушает музыку ветра
волн волнованье что лижет прибрежный песок
море где нет муравья и отшельника нету
ветер что волны равняя творит горизонт

одиночество

интересно представить себе одиночество сидя на стуле

оборвав свою роль за какой-нибудь час до конца

интересно еще представлять себе как это будет

то не зрители хлопнут в ладоши а маска спадет с лица

ну и что?

предположим уход со сцены

открывает возможность увидеть иной горизонт

только может погаснуть свет

и тогда наверно

перепутаю двери и выйду в другой коридор

там темно

там уже не бледнеют ладони и лица

и не сыплют в сию пустоту ни пшеницу ни соль

там хромой не пойдет

и слепой не прозреет

и мир сблазнится

интересно а знал ли он сам куда шел?

или так же наощупь

оставив испуг маловерам

и не чувсвуя в зрительном зале поддержки отца

сделал шаг в пустоту

чтоб оттуда из черной вселенной

та звезда

что вначале

осветила бы участь конца?

Иван родства не помнящий

Иван родства не помнящий и крова

мы не одни

следы тоски не ведаю которой

на сухопутиях земли матерой

там позади

настали дни бессрочной одессеи

не материк а континент скорее

куда волною брошен не по воле

где боли нет покоя нет и все чужое

и новый свет

горбушкой хлебною размоченною будто

соленою водой

 кусок земли среди марины мутной

и неба край как створка перламутра

на берегу к ней припадаю ухом

 и слушаю прибой

ты так Иван наверно не привык

здесь океан не водоем вот так живем

чужой ялик чужой язык и соль на нем

чужих ветрил раскрытых крыл полет чужой

волна и бриз и мелких брызг аэрозоль

нью йорк

город нью йорк
вдоль-поперек
ребра мостов
норы дорог

между двух рек
зубьями вверх
рыбьим скелетом
остов манхэттен

улицы улей
лестницы угол
пачкает  углем
графику джунглей
 
в ущельях стен
равенства век  
тот джентельмен
кто человек
 

нищ и бездомен
тот не бесправен
кто сам себе воин 
и сам себе барин

странная прихоть
сетчатым ситом
улиц рассыпать
столько языков

лиц миллионы
орды и сонмы
башни и домы
нью вавилона

у края вод
 серый утесскальныx пород
жизни разрез

головная боль

 

головная боль мое благословение
она приходит наполняет череп
обостряется при движении
она как тот долгожданный берег
остров в бесконечном море сомнений
мыслей
примиряющий меня с жизнью
избавляющий от необходимости делать
думать
лежащее на диване тело
согласуется с беспорядком в доме
в котом луч на поверхности вазыхочет бежать от застывшего глаза

но застревает в пыли на столе

художник  тот кто создает
поэтому обыкновенно
я художник а дом натюрморт

 но сегодня наоборот

 я натюрморт а дом живет
всей неподвижностью действа

с небожителями на ты

 я перешла как ты сутулясь
узкую улочку наискосок
в шеститомнике у меня на полке
сохнет гербарий твоих сло-
гов

тихих творений немых
улыбнулась
вспомнив свой любимый стишок

но сигаретой не затянулась
и не вставила ключ в замок
двери захлопнутой как обложка
книжки прочитанной до конца

глушит шаги асфальт на Мортон
вспоминая тебя живым
что я тут делаю вечером темным
как не оттискиваю следы

и не притворствую что умею 

быть с небожителями на ты?

на станции

дети несутся под гору на новых велосипедах
я догоняю их бегом
и вдруг внизу на станции я вижу
 деревья улицу ажурный мост и рельсы
 в прожекторе обратной перспективы
и время опрокинуто ничком

на станциях утрачивается точка 
опоры 
и почва убегает из-под ног
срываясь вкось по строчкам стальных дорог
и память тянет за поводья провода
на дальнюю платформу где тогда
трехлетней девочкой на папиных руках
я умирала
и нить знакомая всем заболевшим детям
влекла к началу гулкого всегда

мы на платформе
Аннушка счастливо
вплетает песенку в железный ритм колес
а мальчики открывши рты глядят вслед поезду
и в каждом апельсином зреет память чувства

и этот апельсин ни с кем не разделить

концертных площадей круглей колечных линий
прямей косых лучей слезящих фонарей
московский план как клей
верней как  паутина
чем ближе к пауку тем улицам тесней

тем движемся быстрей зажатые плечами
суровых москвичей в их импортных плащах
и яузы речей
невинные вначале
заключены под свод неглинного ручья

изогнутых лучей из концентричных линий
московский план сплетен подобием гнезда
где каждый божий день
полосочкой чернильной
затушевал строку что в память вплетена

здесь тушат на огне и ездят на бензине
не тужат обо мне у папертей церквей
и номера дверей
присущие квартире
вязанками ключей подсунуты под дверь

не просочиться в щель засов не отодвинув
а выход через дверь мне не был по плечу
что говорить теперь
о ветке тополиной
раз выпав из гнезда я по сей день лечу?

в ночь перед казнью

в ночь перед казнью совесть не спит
в ночь перед казнью совесть казнит
жизнь перед казнью

ах зарастает мой садик

ах зарастает мой садик
дом приходит в упадок
сами ли вместе ли с вами
мы с беспорядком не сладим

руки работу искали
рыли рубили сажали

лучше б они украли

ветра у края дали

ветер бы зубы скалил

мхом обрастал бы камень

не сотварен руками

мир бы был под облаками