на станции

дети несутся под гору на новых велосипедах
я догоняю их бегом
и вдруг внизу на станции я вижу
 деревья улицу ажурный мост и рельсы
 в прожекторе обратной перспективы
и время опрокинуто ничком

на станциях утрачивается точка 
опоры 
и почва убегает из-под ног
срываясь вкось по строчкам стальных дорог
и память тянет за поводья провода
на дальнюю платформу где тогда
трехлетней девочкой на папиных руках
я умирала
и нить знакомая всем заболевшим детям
влекла к началу гулкого всегда

мы на платформе
Аннушка счастливо
вплетает песенку в железный ритм колес
а мальчики открывши рты глядят вслед поезду
и в каждом апельсином зреет память чувства

и этот апельсин ни с кем не разделить

концертных площадей круглей колечных линий
прямей косых лучей слезящих фонарей
московский план как клей
верней как  паутина
чем ближе к пауку тем улицам тесней

тем движемся быстрей зажатые плечами
суровых москвичей в их импортных плащах
и яузы речей
невинные вначале
заключены под свод неглинного ручья

изогнутых лучей из концентричных линий
московский план сплетен подобием гнезда
где каждый божий день
полосочкой чернильной
затушевал строку что в память вплетена

здесь тушат на огне и ездят на бензине
не тужат обо мне у папертей церквей
и номера дверей
присущие квартире
вязанками ключей подсунуты под дверь

не просочиться в щель засов не отодвинув
а выход через дверь мне не был по плечу
что говорить теперь
о ветке тополиной
раз выпав из гнезда я по сей день лечу?

в ночь перед казнью

в ночь перед казнью совесть не спит
в ночь перед казнью совесть казнит
жизнь перед казнью

ах зарастает мой садик

ах зарастает мой садик
дом приходит в упадок
сами ли вместе ли с вами
мы с беспорядком не сладим

руки работу искали
рыли рубили сажали

лучше б они украли

ветра у края дали

ветер бы зубы скалил

мхом обрастал бы камень

не сотварен руками

мир бы был под облаками